Как познакомиться с евгением головиным

Дугин А. Головин и открытая герметика | Евгений ГОЛОВИН

Александр Головин: «Однажды надев футболку ЦСКА, надеть спартаковскую уже Не так давно Евгений Гинер рассказывал, что в клубе попросили . Познакомиться пока не успели, но, надеюсь, скоро в сборной. Полузащитник ЦСКА и сборной России Александр Головин в интервью телеканалу "Россия 24" рассказал о желании сменить клуб в. Евгений Всеволодович Головин (26 августа 29 октября нас всех, т.е. всех людей, которые пытаются познакомиться с алхимией.

И это было удивительно, что и в советское время, и в е годы, в разные эпохи под разными знаками, в России находилось большое количество людей, которые погружались в то, что считалось как бы отжившим. Были люди, которые откликались на. В конце концов, всегда в культуре, в политике, в науке, все решает меньшинство. Гарфанг — белая полярная сова — звала на поиск неведомого.

Переводчик Сергей Жигалкин работал с Евгением Головиным над составлением серии. До перестройки Евгений Всеволодович не уделял много времени писанию. Он выражал себя в действии. И когда московский андерграунд был разрушен и рассеян в связи с перестройкой, потому что люди ушли, имплантировались в структуры разные, то он переключился на работу с писанием, с литературой. К тому же впервые появилась возможность издавать то, что мы считали важным.

Это было в конце х. Тогда у нас не было ни средств, ни денег, вообще. Всего мы выпустили 12 книг. Сначала в одном издательстве, потом в другом, потом в третьем, потом в четвертом. Это было для нас не так важно, главное, что серия продолжалась.

  • Александр Головин: "Хочу уехать следующим летом. Англия на уме"
  • Александр Головин рассказал о навязчивых поклонницах
  • Воспоминания о Евгении Головине и московском мистическом подполье

В принципе, это был альтернативный подход к европейской литературе вообще, к переводам, к пониманию и к тенденциям. Сергей, все друзья Головина говорят, что он был глубоко равнодушен к современности. Как вы это его отношение понимаете? Мы все, современные люди, живем в определённой мифологеме, можно сказать платоновско-позитивистской.

Евгений Всеволодович уникален в том смысле, что он жил в совершенно другой мифологеме. Каким образом он это сделал, я не знаю. Но то, что для нас очевидно, для него не было очевидно, для него были совершенно другие очевидности.

Он был представителем другой эпохи, другого времени, вообще всего другого. Так разбираться в алхимии, в средневековых фолиантах, такого примера, конечно, больше нет: Сергей, я знаю, что вы сейчас работаете с архивом Головина и готовите новые публикации.

Но это не все, потому что он еще в советское время публиковался в некоторых журналах и издал даже несколько переводов книг, не под своим, правда, именем. Он сотрудничал в газетах, в журналах, давал много интервью телевизионных, есть много всяких записей.

Архив, который он оставил — очень большой, но разрозненный.

О Е.Головине на "Свободе" | Евгений ГОЛОВИН

Какие-то фрагменты находятся у одних людей, какие-то у других, какие-то журналы утеряны, надо по библиотекам искать. В принципе, мы бы хотели это собрать и сосредоточить в одном месте.

Мы даже думаем, что, может быть, удастся создать что-нибудь вроде Фонда Головина и издать собрание сочинений. А после этого мы хотим издать его ранние, забытые работы, которые он в советских журналах публиковал.

Евгений Головин, Страх смерти

А потом будем думать. Академическое издание Головина — непростая задача, потому что не так уж хорошо известна его биография, много легенд, которые возникали в московском подполье… Сергей Жигалкин: Никто точно не знал, как он жил, где он жил. Он рассказывал о себе — о юности, о бабках-колдуньях, о ведьмах, обо всяких философах, с которыми сталкивался — но всегда по-разному и всегда поэтически образно, всегда менял все.

Он не любил четкой своей биографии. До перестройки, в ее, он вообще мало записывал, писал только стихи. И мы их опубликовали. Он считал себя в каком-то смысле продолжателем Рембо, Малларме, Тракля — вот этой линии. Он все время обращался к этим людям, как к открывателям новой эпохи в поэзии. Ну и русская поэзия начала ХХ века его интересовала. Да, он к Серебряному веку тоже проявлял большой интерес — и Есенина, и даже Маяковского очень любил.

Но больше всего любил Блока. Он считал, что это очень интересно, но, конечно, по сравнению с французской поэзией, с новой эрой поэзии, имеет меньшее значение. О дружбе с Евгением Головиным говорит Евгения Дебрянская. Он воспламенил мое сердце и указал, в каком направлении можно жить. Я до сих пор, по мере сил, стараюсь идти в этом направлении. Женя — человек настолько важный в моей жизни, он смог слепить меня, из провинциальной простушки смог сделать человека, который бы мыслил или, по крайней мере, слушал, когда говорят такие люди, как Женя Головин.

Я очень хорошо запомнила, совсем недавно, год назад, он уже был больной весь, я у него спросила: Вот все хорошо — Лотреамон, Рембо и так далее, а вот любовь?

Фильмы Кокто, конечно же, Бунюэль ранний, фильмы с Гретой Гарбо. В русском кино он ничего не любил. Он не имел в виду никаких достоинств кинематографических, он смотрел, что за автор стоит за тем, что снято, из какой он среды, из какого времени. Не важно, что снято, как снято, тяжело или легко это смотреть. Важно — откуда этот человек, из какого времени это снято. Скажем, если это снял французский поэт го века, неизвестный даже, не Лотреамон, не Бодлер, а какой-то неизвестный поэт взял камеру и снял.

Или даже не поэт, а человек, который встречался с поэтами, бездельник, но он из той среды, и он взял камеру и начал снимать. Это уже заведомо правильно. Собственно говоря, и сам я для него не был человеком, живущим в наши дни, тоже был кем-то. То есть он чувствовал вот так людей — откуда. О фильмах мы не говорили, это не имело значения. То же самое и в литературе — что за дух и что за душа впечаталась в. Скажем, художник мог упасть, оставить отпечаток в грязи, этот отпечаток имел ценность, потому что, опять же — кто это разбился, кто это влип в эту грязь?

Никогда никакую литературу или кино в разговоре со мной он не анализировал. Говорилось о группе крови, о душе, не о человеке, не о картине, а о том, какой природы это явление, откуда оно, как оказалось в этом мире.

Но этому миру и этому времени это не принадлежит, не могло принадлежать, если это что-то ценное. Потому что он не верил в современность, как таковую.

Любая современность для него была ошибкой, иллюзией, ловушкой. Вообще у него не было никаких увлечений. У него была метафизика — идея, и все, что работало на. Можно было показать ему картинку какого-то десятистепенного художника, и если он увидел в ней черты какой-то метафизики — ну все.

Поэтому для него и люди были хобби. Он никого не воспринимал всерьез, для него все были несмышленышами, вот он чувствовал, что надо повозиться с ними, поставить им мозги на место. Но, в принципе, он был дикий антигуманист. Не то, что он не любил людей, но он с огромной иронией относился к. Он считал, что все это вообще временный этап, ему было безумно скучно жить.

Он обладал немыслимыми энциклопедическим знаниями, он знал все, причем это даже было как-то патологично всё. Дугин, Джемаль — большие интеллектуалы, они знают многое, но сколько знал Головин, это было непонятно даже, как все это удерживалось в голове.

И он ставил эксперименты над собой, он куражился. А как тогда можно был ставить эксперимент над собой? Вот в этих компаниях, когда бдели на Южинском, там был огромный градус алкоголизации, все это рождалось в таком полупьяном бреду, в экстазе.

И он переваривал то, что не дано было переварить обычному человеку.

Александр Головин: «Однажды надев футболку ЦСКА, надеть спартаковскую уже не смогу»

И когда люди видели такое, то еще больше укреплялись во мнении, что он какой-то небожитель. Мир не такой, каким он. Мир — это такая ловушка, такая игра, ситуация, похожая на ту, в которую попали Одиссей со своими спутниками, когда их превратили в свиней. Такое было отношение, немного параноидальное, как сказали бы психиатры. Но оно было очень грамотное, безупречное с эстетической точки зрения.

За этим стояла реальность большая, чем та, которая стоит за тем, что видят наши. То есть за современностью было меньше, все это было как-то несерьезно, Москва — все это было несерьезно по сравнению с Женей. Артур, мне Игорь Дудинский говорил, что Головину было очень скучно жить, потому что он уже все знал, и сама эта жизнь и люди на него навевали скуку.

У вас тоже было такое ощущение? Если признаться, то я последние годы, несколько последних лет его жизни, не воспринимал его как живого человека. Хотя мы разговаривали, встречались, он оставался у меня на ночлег. Но я разговаривал с человеком, душа которого покинула этот мир. И он чувствовал, что душа уже не. Он мучился, тосковал, и вот отмучился. Он постоянно мне говорил: Смерти он совершенно не боялся.

И я думаю, что то, что он написал: Это обращено к так называемым вечным темам, которые актуальны для образованных людей во все века. Надо слушать собственное сердце очень внимательно, и мы поймём, что наше, а что пришло извне. Чтобы понять, что эпоха порочна не обязательно читать Генона. Мы с необходимостью должны выйти из так называемой временной последовательности, когда одно следует за другим. Но выйти только собственными усилиями.

Как только нам задают вопрос, наша песенка спета. Потому что никакая эзотерика не пользуется вопросами и ответами. Каждый вопрос нарушает наше спокойствие, а эзотерика должна бытийствовать в покое. Поэтому греки использовали акроаматический метод, когда один говорит, а другой лишь прислушивается.

Все эти диалоги Платона — поздняя контаминация христианских переписчиков. В акроаматическом методе можно задать тему, обсудить. А не так, как в ментуре: Кстати, змея парадиза и породила первый вопрос, с которого всё и началось, и на который, кстати, никогда не будет ответа.

Почему нельзя искать ответа, потому что надо внутренне превратить его из знака вопроса в восклицательный знак. Каким образом, с каждым вопросом — особый случай. Нельзя разделять своё интеллектуальное пространство. Социум несет нам массу противоречивых знаний, но как микрокосм мы знаем всё. Первая задача мыслителя — разобраться в том знании, которое есть у него внутри.

Это изучение своих страстей, своих излюбленных тем, к чему у тебя лежит душа. Амундсену с детства снились снега и торосы, он уже знал свою тонику, свою судьбу, ему оставалось только набраться материальных навыков — как запрягать собачью упряжку. Есенин тоже всё знал в поэтическом ремесле, ему оставалось только освоить технику метафоры и ещё пару-тройку технических вещей. Потому что рождение в этот мир всегда травма, мы многое теряем. Но главное мы знаем. Главное, что мы должны сделать, это познать собственное субтильное тело души.

Оно ближе к огню. Выходя в землю, рождаясь на ней, а напомню, что земля — это последний элемент, своего рода разрушение. Поэтому главное — сублимация, и если мы вдруг почувствовали, что мы стали лучше слышать, видеть, иными словами развиваться в контексте микрокосма, то дело идёт в правильном направлении. Происходит только распыление и несчастное Я, которое выучило все ремесла, распадётся. Здесь важен аспект свободы, это и есть отрезание пуповины, о которой говорил Фромм. Как в случае с Бёме, когда во время откровения, пришедшего через луч солнца, отражённого от медного блюда, его душа очень резко дала знать ему о себе, и то, что он занимается кожевенным делом, это полная чепуха, и надо заниматься совсем другим.

Далее разговор коснулся алхимии. Это шаг с берега в безбрежный океан. Просто требуются тщательность и внимание. Любое занятие алхимией предполагает, что в нас есть некое зерно. Некоторые это чувствуют сразу, другие со временем, третьи —. Дальше идет агрикультурная работа. Надо дать этому зерну прорасти. Когда оно проявляется, оно еще бледное, росток чахлый.

Когда Небесный дождь прольётся, росток начинает выходить на воздух и воду, и сразу попадает не в ситуацию подземного кошмара, а в ситуацию трёх элементов: И, наконец, мы только тогда понимаем, что такое огонь.

Потому что, когда зерно зреет в земле, оно не понимает, что есть огонь. Оно знает тёплую утробу матери, но это женский огонь, отраженный огонь. Дальше, когда зерно становится растением, идёт проблема выбора, проблема иерархии. Сначала оно становится сорняком, потом лилией, потом розой. Роза уже заключительная стадия философского камня. Тогда восходит солнце микрокосма, то начало, которое нас гармонизирует и упорядочивает дух, душу и тело.

Оно называется квинтэссенцией — это есть Альбедо — заря. Мы выходим за пределы собственного микрокосма и восходим к полярной звезде, которая и есть истинный философский камень. То есть центр нашего микрокосма — вне. Хочу сказать, что он был абсолютным гением и чудом нашего времени.

И надо со всей определенностью заявить, что любая фигура сравнения к нему неприменима. Появись он в любой из эпох, он и там был бы чудесным гением.

Воистину, на своем надгробии он с полным правом заслуживает эпитафию из его любимого Поля Валери: Я бы не назвал это сферой моих научных интересов если таковая есть вообще или сферой духовного поиска. Я помню, как Головин был разочарован, узнав, что я христианин. Мы шли по Новому Арбату, где встретились в Доме Книги — он любил выбирать что-то из секонд-хенд-беллетристики на первом этаже, — когда я ответил на его вопрос о моем уповании.

Разочарование его было сильным. Хотя его и окружали христиане. Когда к ним в загородный дом пришёл к жене местный священник, он спросил у Евгения Всеволодовича: В конце концов, он всегда понимал и писал о том, что все мы, какой бы веры или безверия ни держались сейчас, всё равно несем на себе отпечаток долгих веков монотеизма. Он не исключал из этого правила и себя, и ни в коей мере не играл в практикующего эллина.

В этом была существенная разница между Головиным и всей обоймой современных неоязычников. Я не знаю ни одного человека, который под влиянием Е. Головин скорее заставлял человека думать, а это немало. В его статьях или на лекциях в Новом университете, где я впервые увидел Головина вживую, мне было интересно сочетание в его дискурсе языка алхимии с античной мифологией.